Погода стояла отличная, луна уже ушла в последнюю четверть, готовясь к новому рождению. Самое время было воровать лошадей, только вот воровать было нечего.

Гость себя не выказывал, разве что по утрам на песчаных донских отмелях можно было увидеть остовы огромных щук и судаков, говоривших о том, что он зря времени не теряет. А вот Шкурин себя показал человеком хозяйственным, хоть и гаджо, не сидел сложа руки, повозки починил, сломанные доски в них заменил, колеса скрипеть перестали. Да и шорником он оказался неплохим, почти всю упряжь отремонтировал. На верхней губе у него обозначились усы, да и щетины на небритых щеках хватало. Как у настоящего цыгана.

- Воевал? - поинтересовался Челеб, заметив у Шкурина небольшой весело позвякивающий сверточек. Монеты звенели не так, так медали государственные звенят.

- Всякое бывало, - сказал Шкурин, огорченно разглядывая треснувшее колесо, на котором давно надо было сменить обод.

- С какой же стороны?

- Слушай, хозяин, - сказал Шкурин. - Оно кому надо - былое ворошить? Война, она ведь с любой стороны война. Ты думаешь, кончилась она и все?

- Лучше бы так, - сказал Челеб.

Неизвестно, куда бы их этот странный разговор завел, только вернулись в табор женщины.

Две старухи упали на траву и чесали уставшие ноги. Вокруг толпилась хихикающая детвора, которой поход по окрестностям дался куда легче. Еще одна цыганка - пожилая и верткая, с вплетенным в седые волосы украшением из сербских монет - оживленно рассказывала:

- Далеко ходили. Ох, далеко! - она наклонилась, задрала юбки и тоже почесала темную ногу. - Там у хутора кони пасутся. Огонь-кони! Красавцы! Давно таких мои глазоньки не видели! Два вороных да один сивый - прямо для табора приготовлены.